Не оглядывайся

Снег сыпался крупой, тихо и беспрерывно. Он царапал лицо мелкой ледяной крошкой, въедался в воротник и застревал в тёмно-каштановых волосах.

Еве было четырнадцать, но рост в 155 сантиметров и хрупкие плечи делали её совсем крошечной на фоне этих давящих, серых пятиэтажек. Из-за глубокого капюшона торчала только прямая густая чёлка, кончики которой уже покрылись инеем. От сурового зимнего холода её щёки горели ярким, почти болезненным румянцем, а маленький курносый нос занемел.

На ней была вытянутая чёрная кофточка, торчавшая из-под лёгкой куртки, и простые домашние штаны в крупную клетку. Для такой погоды одежда была слишком тонкой. Обычные зимние ботинки скользили по утоптанной ледяной корке, пока она пробиралась через тёмный двор к своему подъезду. В руках она сжимала плотный тканевый чехол с планшетом для рисования и набором мягких карандашей. Руки без перчаток замёрзли до такой степени, что пальцы едва сгибались.

Каждый шаг давался с трудом. Но дело было не в морозе и не в тяжелой сумке.

Воздух вокруг казался густым, плотным. Ева шла, уставившись строго перед собой. Вся её кожа, каждый мелкий волосок на затылке и вдоль позвоночника буквально горели от чужого присутствия.

За её спиной на одиноком ржавом столбе гудел тусклый уличный фонарь. Его грязно-жёлтый свет пробивал падающую снежную крупу и выхватывал из темноты небольшой круг на заснеженном асфальте. Ева стояла прямо перед этим кругом.

А прямо позади неё, в самом центре этого фонарного света, стоял человек.

Он появился не сегодня. Это чувство чужих глаз на затылке преследовало её уже несколько недель, то у калитки художественной школы, то на автобусной остановке, когда сумерки окончательно съедали улицу. Но сегодня он стоял слишком близко.

Высокий силуэт, под два метра ростом, казался огромным на фоне низких деревьев. На нем было длинное черное пальто, тяжелый подол которого почти касался снега, и тёмная плотная шапка, натянутая до самого носа. Человек слегка сутулился, наклонив голову вперёд, словно пытался разглядеть Еву сквозь белую пелену. Свои руки он глубоко утопил в карманах.

Его лица не было видно. Только глубокая тень там, где должны быть глаза, и тёмный провал вместо рта. Он не шевелился. Не кашлял. Не переминался с ноги на ногу от лютого холода. Он просто стоял в шагах десяти за её спиной и смотрел.

Ева замерла у края тротуара. Сердце колотилось где-то в самом горле, заглушая свист зимнего ветра. В голове вспыхнула мысль обернуться. Развернуться резко, посмотреть ему прямо в лицо, крикнуть что-то, проверить, настоящая ли это фигура или игра её собственных натянутых нервов.

Пальцы в карманах сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

Не оглядывайся.

Это правило появилось само собой. Если она повернет голову, если покажет, что знает о его присутствии, эта невидимая грань рухнет.

Ева сделала глубокий, судорожный вдох. Ледяной воздух обжёг лёгкие. Она сделала шаг вперед.

Снег под ее ботинками сухо и громко хрустнул.

Сзади не раздалось ни звука. Ни шагов, ни шороха тяжелой ткани. Человек в чёрном пальто продолжал просто стоять в жёлтом круге света, смотреть ей вслед и растворяться в густом снегопаде.

Ева преодолела последние метры до подъезда почти бегом, хотя заставляла себя идти медленно. Пальцы с третьей попытки попали по промёрзшим кнопкам домофона. Металлическая дверь с тяжёлым гулом поддалась, и девочка шмыгнула внутрь, мгновенно захлопнув её за собой.

В подъезде пахло сыростью, старой побелкой и чьим-то жареным луком. Свет на первом этаже не горел, лампочку опять кто-то выкрутил.

Опершись спиной о холодную крашеную стену, Ева прижала планшет к груди и зажмурилась. Дыхание вырывалось из неё рваными, частыми толчками. Подъездная дверь была закрыта, но ощущение, что тот человек всё ещё стоит там, снаружи, прямо за тонким слоем металла, никуда не исчезло.

Она сделала первый шаг по бетонным ступеням.

Снег на подошвах обычных зимних ботинок начал таять, оставляя за собой мокрые грязно-серые следы. Пролёт за пролётом. На втором этаже тихо и натужно гудел чей-то холодильник. На третьем за дерматиновой дверью глухо бубнил телевизор, накладывая ровный шум на звенящую тишину её собственного страха.

Каждый шаг давался с тяжестью. Всякий раз, когда Ева проходила мимо очередного запыленного окна между этажами, её взгляд ненамеренно дергался вбок, к тёмному стеклу. Там, на улице, пробивая падающую белую крупу, всё так же светил одинокий тусклый фонарь. Но Ева заставляла себя смотреть только на облупленные зелёные стены, из-под которых слоями проглядывала старая синяя краска.

Не оглядывайся.

Подъём на четвертый этаж казался бесконечным. У неё занемели щёки, а под лёгкую чёрную кофточку закрался липкий холод, не имеющий отношения к зимнему морозу.

Наконец показалась их деревянная дверь, сплошь обитая потемневшим от времени кожзаменителем с торчащими шляпками гвоздей. Ева достала из кармана клетчатых штанов связку ключей. Металл обжёг пальцы. Ключ в замочной скважине повернулся с привычным тугим хрустом, и дверь со скрипом подалась внутрь.

В прихожей крошечной хрущёвки пахло отваром из сушеных трав, дешёвым стиральным порошком и сыростью.

Свет городил только из кухни, блеклый, желтоватый, пробивающийся через мутное стекло межкомнатной двери. Ева тихо закрыла за собой замки, сразу же опустив засов, и прижала спину к деревянному косяку. Напряжение немного спало, но внутри остался тяжёлый, плотный осадок.

В узком коридоре послышались медленные шаги.

Мама вышла из кухни, вытирая влажные руки о старое кухонное полотенце. Ей едва исполнилось тридцать пять, но бесконечная работа уборщицей в школе, постоянная нехватка денег и нездоровая бледность делали её старше. Под глазами залегли тёмные круги, а плечи казались навсегда опущенными под тяжестью какой-то невидимой ноши. На ней был поношенный халат домашнего кроя и тёплые шерстяные носки.

Она замерла в дверном проеме, сузив глаза от сквозняка, который Ева впустила с улицы.

— Ты почему так поздно? — голос матери прозвучал тихо, но с привычным оттенком глухой, скопившейся за день усталости. — В художественной школе опять задержали?

— Занятие долго шло, — пробормотала Ева, ставя папку у стены и с трудом расстегивая заевшую молнию на куртке.

Мама подошла ближе, оглядывая дочь с ног до головы. Её взгляд зацепился за промокшие штаны в крупную клетку и вспыхнувшие алые щёки.

— Опять без нормальных теплых вещей выскочила, — в голосе матери не было злости, только глухая отстраненность человека, у которого не осталось сил даже на полноценный упрек.

— Ева, я же просила. Ты заболеть хочешь? Мне некогда с тобой по больницам сидеть, у меня смены в школе до семи вечера.

Ева молчала, разуваясь и ставя ботинки на старый резиновый коврик. Пальцы на ногах гудели от возвращающегося тепла. Она хотела сказать. Слова уже подступали к горлу, горькие, липкие, полные страха. Ей хотелось сказать, что прямо сейчас, под их окнами, у того самого фонаря, стоит человек под два метра ростом. Что он не спускает глаз с их подъезда.

Но она посмотрела на маму. На то, как та потерла виски прозябшими, потемневшими от моющих средств пальцами. На то, как сутулятся её плечи.

— Мам, — тихо позвала Ева, останавливаясь в узком коридоре.

— Что? — мама даже не повернулась, уже направляясь обратно к плитой, где шумел старый эмалированный чайник.

— Там у двора... — Ева запнулась, сжимая в кармане ткани кофты замёрзшие пальцы. — Там мужчина стоит. У фонаря. Он давно там стоит.

Мама замерла у плиты. На секунду в кухне воцарилась полная тишина, нарушаемая только шипением закипающей воды. Затем женщина вздохнула, тяжёлым, долгим вздохом, и выключила конфорку.

— Ева, ну опять ты за свое, — произнесла она, поворачиваясь. В ее взгляде проскользнуло искреннее раздражение. — Качество твоего рисования меня, конечно, радует, раз тебя туда бесплатно берут. Но ты после своей художки совсем из реальности выпадаешь. Кому ты нужна у фонаря стоящей? Сосед это чей-то или мужик из третьего подъезда курит.

— Он не курит, — тихо, но твердо возразила девочка, не сдвигаясь с места. — Он просто стоит и смотрит. Он высокого роста. В черном пальто.

— Все в черном ходя зимой, Ева! — мама повысила голос, но тут же осеклась и прижала руку к груди, судорожно вздохнув. Лицо ее на мгновение сделалось совсем серым. — Перестань выдумывать глупости и накручивать себя. И меня не накручивай, у меня и без твоих фантазий голова трещит. Меньше надо в своих альбомах сидеть и всяких монстров вырисовывать, — она повернулась к столу, давая понять, что разговор окончен.

Ева осталась стоять в полутьме коридора. Она смотрела на сутулую спину матери и чувствовала, как между ними вырастает глухая, непробиваемая стена. Мама не верила. Не хотела верить.

Девочка молча взяла свой планшет с карандашами и пошла в свою крошечную комнату. Закрыв за собой дверь, она не стала включать верхний свет, лишь маленькую настольную лампу.

Подойдя к окну, Ева аккуратно, кончиками пальцев, отодвинула плотную тюлевую штору и посмотрела вниз, на четвертый этаж глубины.

Двор был пуст. Жёлтый круг света от фонаря озарял только падающий снег и ровный, нетронутый слой свежего наста там, где только что стоял человек под два метра ростом.

Он ушёл. Но ощущение его взгляда никуда не исчезло. Оно осталось в комнате, въелось в углы, затаилось под кроватью. Ева села за рабочий стол, открыла альбом с плотными шершавыми листами, взяла самый мягкий угольный карандаш и сделала первый набросок.