***
Случилось мне быть проездом в Костромской губернии. И вот, пережидая непогоду в небольшой придорожной корчме, стал я свидетелем необычного разговора. За соседним столом сидели двое – то ли охотники, то ли лихие людишки, и хвалились друг перед другом своей удачей. Оба крепкие и развязные, но один явно старше, с усами и шрамом косым на шее, уходящим на грудь. Второй моложе, выше ростом и в плечах внушительнее. Говорил усатый:
– Вот тогда мы их всех, как щенят, и положили там. Всю стаю. Славно погуляли, не зря так долго готовились.
Молодой крепыш согласно кивал и хрустел луковицей.
Дедок, сидевший за одним столом со мной, заговорил вдруг громко, подняв голову:
– Да видали ли вы волков-то, охотнички? Не мудрено оравой с собаками молодняк загнать да пострелять. Вот я видел волка, так волка. Одно слово – зверь!
Произнося последнее слово, старик потряс в воздухе указательным пальцем и выкатил глаза.
– Ну так расскажи нам, дедушко, – недоверчиво пробасил крепыш, не отрываясь от еды.
– А ты сперва накорми да напои сказителя, мил человек, а после и спрашивай!
Усатый только головой повел, тут же подошла хозяйка с кувшином и дымящимся блюдом.
Старик жадно задвигал челюстями. Его никто не торопил. Все ждали его рассказа, и в этой тишине чувствовалось приближение чего-то таинственного, потустороннего. Казалось даже, будто в углах комнаты сгустился мрак.
Наконец дед отложил ложку, вытер свою бороденку и, явно довольный, прищурился и сказал:
– Волков, говоришь, не боишься? Так вот, слушай. Молод я тогда был, но дни те, как сейчас помню. Нашему селу волки никогда особо не досаждали. То ли добычи им в лесах хватало, то ли по окрестным деревням промышляли, не могу сказать. Но тут пошло вдруг – то козу чью-нибудь найдут разодранную, то овцы не досчитаются, а то и корова заголосит прямо на пастбище. Пока добежит до неё пастух, она уже еле шевелится, кишки наружу, брюхо в клочья разодрано. А собаки пастуховы скулят да к ногам жмутся. Так и увидали его, шельмеца, как в лес уходил. Огромный волчище, не меньше тебя, – старик ткнул крепыша в плечо. – Спокойно так уходил, не боялся, не оглядывался даже. И что странно, не жрал он добычу свою. Загрызет, растерзает, а почти и не притронется. Донесли нашему помещику, что, мол, творится в лесах неладное. Собрал тот дворовых, друзей позвал. Двинулись они в лес, только облавы у них не вышло. Собаки след не брали, скалились да щетинились, под ногами у лошадей путались. Побродили, поездили по лесу, только всё впустую, ни логова не нашли, ни следов каких…
Старик помолчал, сделал два больших глотка из кружки. Слушатели терпеливо ждали, обдумывая услышанное.
– А время тогда было – начало лета, не так давно отсеялись. Только чуть продохнули, и на тебе, такая оказия, – продолжал рассказчик. – Жил у нас мужик, Прохором звали. Один жил. Той весной хозяйку его Боженька к Себе призвал, а детишек они не нажили. Так вот, как овдовел, уж больно мрачен стал, аж лицом почернел.
– Ты, отец, про зверя своего нам сказывай, – уважительно, но настойчиво перебил его усатый. Видно было, что заинтересовала его история, но лица терять не хотел. – А мужичков-то мы и сами всяких перевидали, – тут он переглянулся с крепышом хитрым взглядом.
– А ты, мил человек, слушай дальше, да на ус свой наматывай, что судьбина с людьми делает. Так вот, со всей этой каруселью как-то и не заметили мы, что Прохора давно никто не видал. А как вспомнили, решили проведать. Тогда многие скотину на выпас перестали гонять, а тут человека хватились. Грешным делом, уже и худое на него подумали. Да только не нашли они Прохора. Нет. А вот случайно за баней нашли одежду его, вплоть до исподнего, да нож его рукоятью из земли торчал. А нож тот хорош был, красив да жуток. Его наш кузнец Никодим ковал. Он, как с супружницей своей повздорит или с хмельного дела, бывало, запрётся в кузне и до ночи кует всякие штуки, пока стоять может и молотом махать. Уж страшен он был в такие минуты: огромный, потный, в одном фартуке своём кожаном… И ночами, бывало, ковал, только стук стоит, да искры из трубы летят. Так и Прохору нож, скотину резать, выковал после ссоры с женой своей, в апреля последний день, да за полночь уже, наверное…
Старик обвёл взглядом слушающих, – поняли ли, что за день был, но объяснять не стал. Слушать собрались уже все, кто мог.
– Деда, а что с волком? – нарушил тишину рыжеволосый мальчик, сын хозяйки корчмы.
– А что с ним? Бегал себе по лесу, да волю давал голосу, – старик погладил мальчишку по голове и продолжил: – Лютовать стал зверюга. Скотину драть почти перестал, но начал в село захаживать. Выл по ночам страшно. Бывало, выйдет кто ночью во двор на собачий лай, а в воротах глазищи горят, да зубы скалятся. Никого не боялся, сам страху нагнал на всех, что даже днём по одному за село не ходили, и то всё с вилами да рогатинами… Тут уж приехал из города чин. Седой и статный, при мундире. А с ним человек пять свиты. Ясное дело, такие напасти не каждый день случаются. Походили служивые по избам, поспрашивали, записали всё, ну и уехали, что с них взять. А жить-то надо. Да страшно, один уже пропал, чего дальше ждать? Тут уж последнее дело – к ведунье идти. Помолчала та, подумала и говорит: «Вы Прохоровы вещи где взяли, туда и верните, да всё, как было, оставьте. Ежели объявится ваш Прохор, не спрашивайте ни о чём, а вяжите сразу». Сделали, как та велела. На третий день нашли Прохора в его бане, спящего мертвецким сном. Щетиной весь зарос, отощал сильно, да руки где-то до крови иссёк. Тут уж навалились мужички, повязали спящего.
Старик ещё выпил. В тишине, казалось, даже мухи летать перестали, сели по стенам и слушают.
– Спрашивали потом несчастного: где был? Только говорит, что не помнит ничего. Помнит только, как вышел за баньку, нож в землю со злостью всадил, да переметнулся через него, матеря весь белый свет. Увезли Прохора в город, и никто про него более не слыхал. И волчище тот как в воду канул. Но долго ещё людишки наши боялись в лес ходить. Только я вам одно скажу: не волк это был, а настоящий демон!
– Ну, горазд ты, отец, на выдумку, – опомнился усатый, отодвинул блюдо с остывшей едой, потянулся. – Но спасибо, позабавил сказочкой!
– Не сказка это, мил человек, – спокойно ответил старик. – Самая настоящая быль. Видел я это всё сам, хоть и немного годов мне было. Ваше дело, верить или нет. Рассказал бы ещё, как Владимирского губернатора хоронили, да темно уже и устал я. Старым и малым спать уж надобно, а остальным добрым людям тоже есть чем заняться.
Он встал, побрёл к выходу. Загудели, обсуждая услышанное, остальные. Надо ли говорить, что заснул я тогда далеко не сразу. Но прежде чем дремота одолела меня, дал я себе слово обязательно узнать, что же случилось на тех похоронах, про которые упомянул старик. Но это уже совсем другая история.
